— Бабушка Аня родилась в Сысерти (Сысерть — город, расположенный в 40 километрах к югу от Екатеринбурга, административный центр Сысертского района — прим. ред.). Ее папа Петр Пермяков был горным инженером.

В какой-то момент родители умерли, и их с родной старшей сестрой отдали на воспитание в дом Филитц (Эмма (1850–1919) и Эрнст (1845–1892) Филитц — семейная пара предпринимателей немецкого происхождения; успешные владельцы пивоваренного бизнеса в дореволюционном Екатеринбурге — прим. ред.). Бабушка всегда, когда мы ходили в зоопарк, говорила, что здесь жила очень богатая дама, и они при ней жили (усадьба Эммы Федоровны (Фердинандовны) Филитц была построена в Екатеринбурге по проекту Ю. О. Дютеля в 1896 году; современный адрес ул. Мамина-Сибиряка, 187 — прим. ред.). Раньше же не очень было принято о таком распространяться…

Рассказывала, что их водили в Крестовоздвиженский храм на службы и, видимо, всенощные бдения были (Крестовоздвиженская церковь — православная церковь в Екатеринбурге, построенная в 1898 году на перекрестке улиц Карла Маркса (бывшая Крестовоздвиженская) и Луначарского (бывшая Васенцовская); закрыта для богослужений в 1930 году, ныне восстановлена — прим. ред.). Она говорила, что им, маленьким девочкам, очень страшно было ночью в храме, да они еще и пугали друг друга. Старшая бабушкина сестра Маня самая бойкая была, она выбегала на улицу с метлой. Остальные внутри, видимо, сидели, притихли, и вдруг кто-то снаружи по стеклу зашумел; Маня с метлой там разбиралась. Очень было много, как бабушка говорила, занятий у них в церкви: много заставляли читать Библию, водили их петь на клиросе. Я маленькая запомнила это слово — очень необычное какое-то, странное. Она смеялась и говорила: все пели нормально, а Маня специально «голосила» плохо, чтобы ее не заставляли петь. Отлынивала в общем: верещала-пищала, и ее выгоняли оттуда. Мария Петровна была 1902 года рождения, а бабушка Аня — 1904.

У Филитц они прожили до революции, и все это время у них оставалась родная тетя Женя. Когда девочек отдавали в приют, она почему-то не могла их удочерить. Пока бабушка с Маней подрастали, Женя вышла замуж за купца первой гильдии Гусева. Первая гильдия — это олигархат! Это обязательно внешняя торговля, торговые дома в серьезных городах… И, видимо, они решили девочек забрать. Тут случилась революция, и Гусев умер от тифа. Баба Женя больше не выходила замуж, и у нее не было своих детей.

Нет, к сожалению. Я помню только, когда я маленькая была, они меня укрывали полушубком или жилеткой из какого-то экзотического меха, чуть ли не шиншилы или лисицы, про которую говорили: «Кокино наследство, осталось от Гусева». А «Кока» — значит крестная. Ее так и звали — баба Кока, Кока Женя. Так вот, Кока забрала девочек маленьких. Гусев умер, и как раз они где-то в те годы, не знаю, каким образом, поселились в доме на Розы Люксембург, 14а. Это усадьба камнереза Трапезникова, и они жили во флигеле, таком же огромном, как и главный дом (комплекс зданий на ул. Розы Люксембург, 14 принадлежал на рубеже XIX–XX веков екатеринбургскому камнерезу Константину Ивановичу Трапезникову (1854–1923), выкупившему целый ряд участков по четной стороне Златоустовской улицы (современная ул. Розы Люксембург) и отстроившему на одном из них усадьбу с резным деревянным декором – прим. ред.).

Но в целом история с этим сиротством не до конца понятная, потому что я нахожу фотографии 1915 года бабы Коки и ее родной сестры Натальи Алексеевны, мамы моей бабушки, то есть моей прабабушки. Но я переворачиваю фотографию, и там написано: «1915 год, дорогой сестре…» и инициалы другие! То есть там должно быть «Е. А.» (Евгения Алексеевна) и «Н. А.» (Наталья Алексеевна). А там другие инициалы! А лица их.

И тогда я понимаю, что мы не знаем, видимо, чего-то. Может быть, все, что они нам рассказывали, было не так, и бабушку с Маней прятали, допустим, от революции у Филитц. Потому что у моей бабушки была такая «жилка», как будто бы она окончила институт благородных девиц. «Все по чинам», — она даже говорила. Дачу потом себе построила с абажурами. Хотя они – Аня и Маня – были родные две сестры, они вообще не были похожи. Мария Петровна была похожа на Коку, а бабушка… они вообще разные люди были! Маня простая такая, а у бабушки всегда какие-то брошечки, жабо, какие-то вышитые воротнички… В общем, она рукодельница была. Мария Петровна не шила никогда, у нее не было к художеству склонности, а бабушка Аня рисовала хорошо. Какая-то есть в этом история, мне кажется, во всем.

Дальше бабушкина сестра Маша вышла замуж в семью Булкановских. Они были из ссыльных поляков, которых на Урале очень много было. После всех восстаний их гнали в Сибирь через Екатеринбург. Они ехали со своим скарбом, приходили к генерал-губернатору, давали взятки и просились остаться. Они здесь осели, и есть старые фотографии улицы Пушкина, на которых видна вывеска «Цирюльня Булкановских». Тут же они и жили. И, кроме того, Булкановские были пожарными. Манин свекор Иван Иосифович до революции помогал содержать пожарную водокачку на Белинского. Манин муж Леонид Иванович прошел три войны — Гражданскую, Финскую и Великую Отечественную. Он был высоченный, с таким «орлиным» взглядом. Когда Маша вышла за Булкановского, они ее на польский манер стали звать Марейкой.

Где бабушка Аня с дедушкой Николаем познакомились, я не знаю, но они жили всю жизнь в этом доме на Розы Люксембург. В начале 1920-х они поженились, и папа родился в 1923 году. Бабушка моя в благодарность назвала его Женей в честь Коки. А в 1926 году родилась папина младшая сестренка Лена.

О дедушке Николае очень мало известно. Знаю, что он сам тагильский, и все их родственники жили в Тагиле (Нижний Тагил — город областного значения в Свердловской области в 140 км от Екатеринбурга — прим. ред.). И много позже после смерти Николая Илларионовича был интересный случай. В 1992 году, буквально незадолго перед своим уходом, папа пришел вечером домой и говорит: «У меня сегодня такой интересный звонок был. Звонили из Тюменского музея изобразительных искусств, спросили: «Евгений Николаевич, а Николай Илларионович вам кем приходится?» Он говорит: «Это мой отец». Они говорят: «Да вы что! Мы собираем выставку по теме художественная жизнь Тюмени 1920-х годов». Где-то они в архивах откопали, что будто бы дед был на художественных курсах в Тюмени. И якобы отец прошел эти курсы, и чуть ли не со всего потока два или три человека были рекомендованы к поступлению в Москву. Папа говорит: «Ну, ни до какой Москвы он не доехал, он остался в Екатеринбурге». Как дедушка тут очутился, не до конца понятно. Но, получается, начало 1920-х годов он провел в Тюмени, а дальше пришел к бабушке в дом на Розы Люксембург, и они там все вместе жили: Анна и Мария уже с семьями, с детьми, а баба Кока как бы при них была. Очень дружно жили, никто никому не мешал.

Когда бабушка с дедом поженились, это были времена НЭПа, и они внизу, в цокольном этаже дома сделали художественную мастерскую. Мой дед был каллиграф. И жизнь требовала: революции, митинги, страна «бурлила». У него очень много было заказов — знамена, транспаранты: «Слава великой Октябрьской революции» и так далее. Они неплохо на этом жили. И Николаю Илларионовичу как каллиграфу несли очень много бумаг надписывать. Папа рассказывал, что он первый раз у деда в мастерской увидел стопки сусального золота.

Вот как раз на фото дед пишет текст. Использует муштабель, чтобы рукой ничего не смазать. Это палочка такая, как кий, а на конце шарик мягкий из ткани. Шарик этот, который не царапал ничего, упирался в рабочую поверхность, а на палочку ты опираешься рукой, чтобы провести четкую линию либо написать что-то тонкое, чтобы рука не тряслась.

Мастерская существовала очень долго. Даже когда папа на фронт ушел, у бабушки там тоже была мастерская. И еще вместе с дедом они придумали эти «ковры» расписывать. Был целый набор трафаретов: накладывался один трафарет, проходился одной краской, потом трафарет убирался, накладывался другой. Получались такие приглушенные, красивые тона, абсолютно издалека похожие на персидские ковры. Огромные! Бабушка катала их на настоящем холсте. И после смерти деда в 1938 году она это поставила на широкую ногу, финансово хорошо стала жить. А так она в Оперном театре работала художницей по костюмам и параллельно вот так зарабатывала. У нее очередь стояла на эти «ковры». Позднее на даче она задрапировала ими все стены, и это было очень красиво и необычно. Очень интересная техника, никто этим не занимался, и к бабушке стояла в несколько месяцев очередь! А потом на нее кто-то донес. 40 рублей ковер стоил. Это же деньги! А у нее мастерская целая, производство…

А дальше Николай Илларионович в 1938 году умирает от сердечного приступа, и бабушка осталась беременная третьим ребенком на шестом месяце. И когда бабушка навещала могилу деда на Михайловском кладбище (Михайловское кладбище — одно из старейших кладбищ Екатеринбурга, действующее с середины XIX в. и расположенное к северо-западу от центра Екатеринбурга — прим. ред.), на нее напали. Была такая «волна» бандитов в масках, балахонах — «попрыгунчики». Они на бабушку «напрыгнули», она потеряла сознание и ударилась. И вот третья девочка Галочка родилась с грыжей мозговой. Они ее очень любили, но она умерла, когда ей три годика было.

После этого случая они как-то перестали ходить, и могила потерялась. И папа очень страдал всю жизнь от этого. Притом что он такой был рассудительный человек, но по этому поводу он нет-нет да и скажет за столом. А бабушка была железной воли, она даже не отвечала ничего. Она не считала нужным об этом говорить, она могла просто встать и из-за стола уйти — как бы разговор окончен. Мне кажется, что у бабушки с дедушкой был разлад, потому что дед такой интересный: на Блока похож с этим бантом, с волосами кудрявыми, весь какой-то декадент «наморфиненный». У него работа живописная единственная осталась такая же — дама в шляпе, ветер, порыв…

А бабушка была очень предметная, очень четкая, очень воспитанная. Ее, видимо, это все достало. Короче, как папе казалось, она не сохранила о нем памяти. И, кстати, самое интересное, что пока они с мамой ждали моего появления на свет, я была Колей в честь деда. Раньше же не было УЗИ никаких. И они ждали, что будет Коля. Я родилась после Нового года, а с Новым годом их когда поздравляли все, писали в открытках про «Колю». И когда родилась девочка, папа очень расстроился!

Получается, в 1938 году семья осталась без кормильца. Раньше же школы-семилетки были, и папа, четырнадцатилетний мальчишка, окончив семь классов, пошел на работу в фотоателье на улице Малышева. Это было первое место его работы, и там, видимо, какое-то в нем зародилось композиционное чутье. Он очень любил фотографию и всегда ею занимался. Сохранились его старые фотографии конца 1930-х годов, где написано «изготовлено в собственной фотостудии».

А потом параллельно он пошел в театр. Бабушка там работала, и его помощником осветителя устроили. Всю жизнь бабушка трудилась в театре художницей по костюмам, до самой пенсии. Она и рисовала, и шила хорошо, и вышивала вручную костюмы. У нее размер обуви был тридцать третий. Ей в театре шили обувь, поскольку она не могла такой себе купить в магазине. Бабушка была с Бажовым знакома. Когда ставили «Каменный цветок», он приходил в театр на все репетиции, очень много смотрел, консультировал и заходил к ним в цех, где они с бабушкой разговорились, познакомились («Каменный цветок» — балет по мотивам уральских сказов Павла Петровича Бажова (1879–1950) на музыку Сергея Сергеевича Прокофьева (1891–1953); премьерный показ балета состоялся в Свердловском театре оперы и балета в 1944 году — прим. ред.). А он же тоже сысертский.

До фронта папа работал в театре. Потом случилась война. Он пошел на фронт добровольцем в семнадцать лет, не дожидаясь восемнадцатилетия. А у него на всей Розы Люксембург у одного была шикарная голубятня. У него была всю жизнь невероятная любовь к птицам. Когда бабушка провожала его на фронт на вокзале, он не рыдал по маме, он не рыдал по сестре, он только умолял, чтобы она голубей кормила, потому что как они теперь без него. Ведь даже если ты их раздашь, они все равно прилетят. Он просил ее: «Мама, ты корми их, потом они привыкнут может быть уже, что меня нет…» И потом он всю жизнь, сколько я его помню, кормил птиц. Особенно зимой. У него всегда был чемоданчик-дипломат, и в нем всегда лежали пакеты с пшеном. И вообще он животных любил, природу. Пейзаж — это его любимое.

– Он попал в училище. Его отправили в Лугинскую школу авиамехаников в Курган (Лугинская военная школа авиамехаников — учебное заведение младших авиационных специалистов, образованное до войны в селе Лугины Житомирской области Украинской ССР и эвакуированное в 1941 году в Курган, затем в Шадринск — прим. ред.). Там их учили полтора года.

Затем его отправили в 42-й запасной авиаполк, который стоял в Куйбышеве (Куйбышев — наименование Самары в 1935–1991 годах — прим. ред.). С 1943 года он попадает в 242-й боевой полк старшим авиамехаником, но и вылеты были у него. Правда, неофициальные. Когда стрелка или радиста нет, то механики вылетали. Хотя им было строго запрещено, потому что их тоже берегли. Так он и прошел весь фронт старшим авиамехаником в составе 1-го и 4-го Украинских фронтов (1-й, 2-й, 3-й и 4-й Украинские фронты — оперативно-стратегические объединения Красной армии в Великой Отечественной войне, сыгравшие решающую роль в освобождении Украины, Румынии, Венгрии, Чехословакии и взятии Берлина — прим. ред.).

Победу он встретил где-то в Оберлагау, это город в 18–20 километрах от Берлина. У него был фронтовой друг-москвич, такой же семнадцатилетний мальчишка. И они весь фронт прошли вместе и всю жизнь потом дружили. Папа творческий человек, художник, а Юрий Николаевич был музыкант. Отец рассказывал: какой бы он инструмент не нашел, на всем играет. А потом Георгий Николаевич Пантюков стал очень известным композитором, музыкантом, народным артистом СССР. Всю жизнь он возглавлял Омский русский народный хор. Казалось бы, два мальчишки шли-шли, и каждый пришел к своему: один музыкант, другой художник.
Кстати, поляки очень любили советских ребят, и очень много было романтических историй. И папа, когда был на войне, влюбился в полячку. Он ее звал сюда, но не сложилось. Она дарила ему фотографии, подписанные на обороте на польском. Очень красивая была девочка, но с каким-то переездом фотографии эти мы потеряли. Он говорил, что их звали в гости, и польские женщины угощали очень вкусно, всегда их старались накормить. И я помню, мама что-то готовила, а он говорит: «Представляешь, у поляков есть такие блюда, которые женщины приготовляют только ножами, руками даже не прикасаются». Мне маленькой это любопытно, я спрашиваю: «А как это, а как?» «Ну, берутся ножи, и они ножами чик-чик-чик чик-чик-чик, складывают так и готовят, не прикасаясь никакими больше предметами».

– Две медали у него украли, остались только документы.

– На фронте еще. Парни сложили одежду, пошли купаться. Папа вернулся, а гимнастерка пустая. Но он даже и не любил носить планки, ничего этого он не любил. Но, допустим, он очень любил фильм «Освобождение» («Освобождение» (1968–1971) — киноэпопея режиссера Ю. Н. Озерова, повествующая о событиях Великой Отечественной войны от Курской битвы до взятия Рейхстага – прим. ред.). Мы с ним каждое 9 Мая его вместе смотрели. Он особенно не рассказывал ничего о войне.

На самом деле, фронтовики были все такие скромные, этих рассказов не было в жизни у нас очень много. Но, когда мы смотрели вместе кино о войне, папа мог вспомнить какие-то моменты. Они были летчики, а не пехота, и они меньше видели этих ужасов. Но когда они уже возвращались, то купались в Висле и увидели немцев мертвых в реке (Висла — река, протекающая по территории Польши; форсирование Вислы в 1944–1945 годах — ключевой этап освобождения Польши — прим. ред.).

Он так всегда рассказывал об этом без пафоса. И, кстати, никогда в жизни я не наблюдала от него какой-то ненависти. Он вообще пацифист был по жизни. Все-таки герои, которые «на амбразуру» могут — это другая каста людей. Отец был более спокойный человек. Может быть, поэтому он фронт и прошел.
Для меня самой с детства и до сих пор странно — как можно форсировать реки? Особенно те, где ни конца, ни края. Это просто нереально! Я даже не могу смотреть, когда эти лошади, обозы, столько людей гибнет! Я говорю: «Пап, ну это же ужасно, страшно!» Он говорит: «Да, Висла…» И тут же рассказывает к этому эпизоду: когда они через Польшу возвращались, купались где-то, брызгались, как в кино. Может быть, ему нравился этот фильм, потому что он очень правдивый. Опять же, без пафоса какого-то, а прямо как оно и было. Он говорит: «Мы мальчишки, плаваем, все! А потом – раз – кто-то заплыл за кусты и кричит: «Пацаны-ы-ы!» А там течением прибило утонувших солдат. Мертвых, со вздутыми животами. Вот что такое форсирование». Я говорю: «Папа, мертвые?» Он говорит: «Ну, Таха, что делать. Ерунда, ничего страшного в этом нет, я вообще ничего этого не боюсь».

От него интересная такая атмосфера шла. Это такая всемирная трагедия, а он говорил: «Да, это страшный враг, но по ту сторону были простые ребята, совершенно несчастные люди». В Германии они увидели, что немцы хозяйственные очень. Он рассказывал, какой там порядок, чистота, как устроены все хозяйства, эти все «колбасные» истории. Они увидели, что жили они небедно, достаточно неплохо хозяйство вели. И тоже говорил, что их всегда угощали. Он никогда не рассказывал о каком-то трагизме.

Кстати, когда дедовщина началась у нас в армии в 1980-е, он очень много читал. Помню, говорил: «Это что такое? У нас никогда такого не было! Да, иногда летчики с механиками драться начинали, но все это было так потешно. А я всегда старался всех помирить. Плюну на них, схожу пилотки все соберу, потому что пилотки потом в разные стороны». Он, кстати, очень любил фильм «В бой идут одни "старики"» («В бой идут одни "старики"» (1973) — художественный фильм режиссера Л. Ф. Быкова, повествующий о буднях военных летчиков в годы Великой Отечественной войны — прим. ред.). Он тоже говорил, что все это так и было.

— Не сразу. Папа восемь лет был в армии. Добровольцам фронт не засчитывался за срочную службу, а служили раньше три года в армии. И он с 1945 по 1948 год еще был на срочной службе. У него был 650-й авиаполк, они стояли под Тбилиси. Папа также был старшим механиком. Я потом только поняла, почему он так любил грузин и всегда тепло о них отзывался. Я ни разу не слышала, чтобы он сказал о Польше или Грузии «тут нас плохо принимают, потому что мы русские». Никогда, вообще! Может быть, он сам по себе такой человек. Но при том, что он прошел весь фронт, он не вступал в партию принципиально. Хотя это была прямая дорога и в правление Союза художников, и на съезды. Отец такой философичный был человек, и даже всегда искусствоведы говорили, что у него и в творчестве этой философии очень много. Он всегда говорил: люди делают свою задачу. Никогда я не слышала ничего плохого ни про церковь, ни про советскую власть. Он говорил: «Надо каждому делать свое дело. Я художник, зачем я буду лезть в политику?»

— Он не армейский человек, это точно. Но когда в армии восемь лет художник бывает, у него потом всегда порядок в мастерской. У него всегда все было чисто. У него был огромный стол, в котором все принадлежности хранились, полки он сам любил делать. И он выглядел тоже не как художник. Было модно тогда у художников носить бороды огромные, «кирзачи», вытянутые свитера. Он, конечно, в свитерах тоже иногда ходил, но всегда гладко побритый, со стрижкой, в гражданской одежде, с дипломатом, где пшено (смеется).

И когда он пришел с фронта, он был уже молодой мужчина, ему было двадцать пять лет. Он вернулся работать в Оперный театр в осветительный цех, потому что был механик. И его заприметила Маргарита Разумниковна Глазунова (Маргарита Разумниковна Глазунова (1911–1982) — артистка Свердловского театра оперы и балета, оперная певица (меццо-сопрано) и педагог, заслуженная артистка РСФСР — прим. ред.). Она прима, старше папы на четырнадцать лет. Ее первый муж, с которым у них было двое детей — дирижер Анатолий Алексеевич Людмилин (Анатолий Алексеевич Людмилин (1903–1966) — дирижер, педагог, народный артист РСФСР, лауреат двух Сталинских премий — прим. ред.). Родной брат Анатолия Алексеевича — художник театра Владимир Алексеевич Людмилин (Владимир Алексеевич Людмилин (1905–1976) — художник, затем главный художник Свердловского театра оперы и балета, заслуженный деятель искусств РСФСР — прим. ред.). Я не думаю, чтобы папа осмелился первый к ней «подступиться», а она… Богема во все времена себя ведет одинаково. У нее двое маленьких сыновей, но она влюбилась, и они с папой стали жить семьей.

– Да, они очень хорошо жили. Маргарита Разумниковна была красавица! Она очень следила за собой. Она до самого последнего носила только высокий каблук, была очень подтянутая — прима! Очень хороший человек. Очень доброжелательная, очень открытая, очень хлебосольная. Папа говорил, что она очень хорошо готовила и очень это любила. Он был очень худенький, а Маргарита Разумниковна его раскормила, и он потом всю жизнь был очень мощный.

— Разумник Павлович! Такое интересное имя. И мы всю жизнь были как две семьи. Я жила в парадигме, что у нас есть тетя Рита, и это папина жена. У нее дядя Валя – старший сын и дядя Леша – младший. Оба для папы приемные. Они смеялись и мне говорили: «Ты наша сестренка». Но они оба меня все-таки намного были старше, и я бы не могла их звать Леша и Валя. Тем более они такие… Валентин Анатольевич Людмилин — очень известный строитель, возглавлял «Уралстальконструкцию» (Валентин Анатольевич Людмилин (1933–2022) — инженер, главный технолог треста «Уралстальконструкция», заслуженный строитель России. «Уралстальконструкция» — строительно-монтажный трест в структуре Министерства строительства предприятий тяжелой индустрии СССР, организованный в 1948 году в Свердловске, сейчас закрытое акционерное общество «Уралстальконструкция» — прим. ред.). А Алексей Анатольевич — очень известный дирижер, пошел по стопам родителей (Алексей Анатольевич Людмилин (1942–2019) — музыкант (альт), дирижер, долгие годы работавший в Мариинском (Санкт-Петербург) и других театрах России и возглавлявший Новосибирский государственный академический театр оперы и балета, педагог, заслуженный деятель искусств России — прим. ред.).

И с художником Владимиром Алексеевичем Людмилиным у папы всю жизнь были прекрасные отношения. Когда он работал в театре, именно Владимир Алексеевич ему сказал: «Женя, тебе надо учиться». Потому что он подметил, что папа очень хорошо со светом работает. Он сказал, что надо развиваться ему как художнику. А у папы не было никакого больше, кроме школы, образования. Он окончил семь классов.
Мальчишки, которые ушли с семиклассным образованием на фронт, когда вернулись, базой сделали уже не семь, а восемь классов. Раньше было семь и десять — полное, а потом сделали восемь и десять. И получается, что парней, которые вернулись с семилетним законченным этим образованием, никуда не брали, потому что нужно было либо идти в обычное училище, либо нужно было идти в школу рабочей молодежи, чтобы доучиваться год, чтобы дотянуть до восьми лет. А потом нужно было на базе восьмилетнего образования поступить в художественное училище. Но парню двадцать пять лет, он живет с семьей, которую надо кормить. В какую он пойдет школу? Он начинает заниматься в художественной студии во дворце культуры А. М. Горького (в 1930-е годы имя А. М. Горького было присвоено рабочему клубу, открытому в Свердловске по адресу ул. Первомайская, 22; после войны и реконструкции здания в духе советской неоклассики стал известен как дворец культуры — прим. ред.). Очень сильная студия, там преподавал Игошев, народный художник РСФСР, а позже и СССР (Владимир Александрович Игошев (1921–2007) — советский и российский живописец, график, педагог, заслуженный художник РСФСР, народный художник РСФСР и СССР; получил широкую известность как автор живописных полотен о жизни коренных народов Югры — прим. ред.). Они с папой дружили и у них были хорошие отношения. Отец пару лет поучился в этой студии и из театра впоследствии ушел в «Торгрекламу» (Свердловский комбинат «Росторгреклама» — филиал государственного рекламного агентства — прим. ред.). Там очень сильный коллектив художников был, и он всю жизнь дружил с ними. Старые художники помнили его как сына Мосина Николая Илларионовича, который рано умер, и кто-то из них даже на похороны к папе приходил и держал слово.

— Да, у него не было образования. Но через пару лет работы в «Торгрекламе» он делает персональную выставку, потом выезжает на творческие дачи в Подмосковье. У него все старые работы, которые прошли на всевозможные всесоюзные, зональные и другие выставки, это люди труда: плотогон, лесоруб, доярки. И после персональной выставки его представляют к вступлению в Союз художников в 1963 году. Но он приходит в Союз, а там уже есть Мосин. Два однофамильца — это такое напряжение! Очень сложно, когда такая конкуренция, когда вас все время путают. Но у них получилось. Отец постарше Геннадия Сидоровича на десять лет был, но Геннадий Сидорович умер раньше — в 1982 году, а папа через десять лет (Геннадий Сидорович Мосин (1930–1982) — выдающийся уральский художник, член Союза художников СССР, живописец, график, монументалист — прим. ред.).

Но очень интересный момент: когда они жили, работали, никогда не задумывались о родственных связях. У Геннадия Сидоровича было два сына — Иван и Алексей. Иван стал очень хорошим художником, а Алексей историком. Когда мы с Алексеем Геннадьевичем встречались, он мне все время говорил: «Таня, найди, пожалуйста, Евгения Николаевича метрику» (метрика (метрическая выпись) — в России до 1918 года официальный документ, удостоверяющий факт рождения, брака или смерти, зарегистрированный православным священнослужителем — прим. ред.). Он тогда писал свой труд мощный по фамилиям (««Исторические корни уральских фамилий: опыт историко-антропонимического исследования» — тема докторской диссертации Алексея Геннадьевича Мосина, легшая в основу книги исследователя «Исторические корни уральских фамилий» (2008) — прим. ред.), а я все время говорила: «Нет, Алексей Геннадьевич, не можем мы быть родственники. Мы же тагильские». То есть дедушка-то мой Николай жил с юности в Екатеринбурге, а отец и его дед жили в Тагиле. И Алексей мне говорил: «Таня, посмотри внимательно, я предполагаю, что они из одного «куста». Я все: «Нет-нет, нет-нет». И буквально лет, наверное, пять назад что-то я перебирала, читала какие-то документы и до деда своего дошла: Мосин Николай Илларионович, уроженец деревни Мосина Камышловского уезда (сейчас деревня Мосина относится к Каменскому району Свердловской области — прим. ред.). И адрес тот же, откуда Геннадий Сидорович Мосин. И получается, что из одной деревни в каком-то дореволюционном году ушли семьи Геннадия Сидоровича в Богдановичский район (Богданович — город в Свердловской области, расположенный в 90 километрах от Екатеринбурга, административный центр Богдановичского района — прим. ред.), а мои в Тагил.

Самое интересное, когда Геннадий Сидорович заболел и уже лежал, понимая, что происходит необратимое, он сказал: «Позовите мне Женю». Папа пришел домой и говорит: «Что-то Генка меня зовет, пойду к нему». Папа такой был человек, он как-то всегда ходил с гостинцами… Он говорит маме: «Роза, собери мне чего-нибудь вашего обкомовского». Она что-то ему там собрала, и он это все унес. Геннадий Сидорович, может быть, пару месяцев после этого прожил, и он просто сказал: «Я не хочу больше никого, я хочу, чтобы Женя ко мне ходил». И папа к нему, наверное, может быть, еще раза три сходил, и Геннадия Сидоровича не стало. Может быть, когда человек болен, он думает о своих внутренних страстях…

Геннадий Сидорович действительно очень мощный художник был, серьезный. Хотя они совершенно не похожи. И что интересно, в Союзе всегда группировки были по течениям, по мировоззрению. «Фронтовики» были отдельно, и они все держались вместе и были абсолютные пацифисты. И была «молодежь» — это Мосин, Брусиловский (Миша Шаевич Брусиловский (1931–2016) — уральский художник, живописец, монументалист, график, член Союза художников СССР и России — прим. ред.), Чурсин (Владимир Алексеевич Чурсин (1938–2008) — уральский художник-живописец, монументалист член Союза художников СССР и России — прим. ред.). Чурсин был великолепный человек, очень хороший. Эти ребята начали привносить «авангард». Я представляю, какие там интересные были «баталии».

Где-то, наверное, с начала 1970-х папа начал заниматься монументальным искусством, а до этого он абсолютно отдавался живописи. А когда живописец начинает заниматься монументальным искусством, это считалось моветоном. Надо было сидеть «голодным живописцем», «думу думать», продавать в год по одной работе, условно говоря, «нищенствовать», но не «халтурить» на монументальном.

Я, конечно, с детства помню, насколько тяжело материально жили художники. Государство их поддерживало, и были заказные работы. Но все равно это радость была великая, если художнику заказали картину. В принципе, стоимость картины была вполне адекватная, чтобы хотя бы около года семья могла жить. Но когда твой папа не получает полгода вообще никаких денег, это тяжело. И все равно для живописцев монументальное искусство — это как бы не очень. Хотя мне кажется, что просто многие художники не умели это делать. А вот папа с Игорем Ивановичем Симоновым (Игорь Иванович Симонов (1927–2019) — советский, российский художник, член Союза художников СССР и России, народный художник РСФСР, заслуженный деятель искусств РСФСР, почетный член Академии художеств — прим. ред.) были шикарные и станковисты, и монументалисты. Они наплевали на это все. Папа очень много с Борисом Клочковым (Борис Николаевич Клочков (1946 г.р.) — уральский художник-монументалист, скульптор, прикладник, член Союза художников СССР и России — прим. ред.) работал и с Верой Грековой (Вера Юрьевна Грекова (1950 г.р.) — художница декоративно-прикладного искусства, одна из основательниц Екатеринбургской школы ручной росписи по ткани, член Союза художников СССР и России — прим. ред.).

У Веры отец дядя Юра был заместителем директора театра (Юрий Владимирович Греков (1922–1990) — прим. ред.), красавец такой высокий, папа всю жизнь с ним дружил. Вместе они ушли на фронт, но Юрий Владимирович после ранения вскоре вернулся, а папа до последнего был на фронте. А Верина мама — балерина ведущая (Софья Александровна Грекова (1901–1967) — прим. ред.). И они очень интересная пара были, очень красивые родители. И Вера Грекова тоже интересная очень художница. Они очень много работали вместе: Вера делала батики, Боря — росписи, мозаики.

Отец сам делал очень много, пока физически мог. А в свободное от работы время очень много ездили на этюды. Очень. В 1950-е они с Маргаритой Разумниковной купили «Москвич». Папа поскольку был механик, он сам его обслуживал, красил. У него всю жизнь были машины, и поэтому он был очень мобильный, у него постоянно собиралась компания на этюды. Летом ненавидели художники ездить, потому что комары. Папа и на дачу не любил летом ездить, он комаров ненавидел просто. Они любили ездить весной, осенью, когда комаров нет. Зимой холодновато, но фотографий с этюдов очень много зимой. Они прямо жили в палатке или в машине с ружьями, будто партизаны на войне.

— Это, конечно, надо видеть: вот эти мужики, которые фронт прошли, в этих тулупах. У отца еще очень долго были летные одежды, в которых он демобилизовался, и в них он ездил. Они ничего не боялись! Зверей не боялись. Ружья у них были. Да и что может испугать человека, который выходил из окружения? Художники сейчас ведь не ездят почти в такие путешествия, а они ездили. Вот они на Северном Урале по пояс в снегу, здоровые, матерые, абсолютные пацифисты, которые живописцами стали. А с другой стороны, эта «молодежь», которые начали авангард весь этот мутить. Вот это противостояние в Союзе было. Хотя все это было очень доброжелательно.

— Мастерская была на Декабристов — Восточной, мансарда с огромными окнами. Мама подключила свой административный ресурс — она им там телефон поставила один на всю мансарду. Они были все счастливы! У папы большая мастерская была и рядом была маленькая. Там молодые художники начинали, потом они вырастали из этой мастерской и двигались дальше. Там он соседствовал с Брусиловским. Потом вместо Брусиловского заехал тоже наш очень известный уральский пейзажист Бурлаков Алексей Иванович (Алексей Иванович Бурлаков (1940–1999) — крупный уральский живописец, пейзажист, член Союза художников СССР и России — прим. ред.). После Бурлакова заехала Светлана Тарасова (Светлана Викторовна Тарасова (1945–2023) — живописец, график, художница монументального и декоративно-прикладного искусства, член Союза художников СССР и России — прим. ред.). На площадке была мастерская Германа Метелева (Герман Сильвестрович Метелев (1938–2006) — выдающийся уральский живописец, график, монументалист, член Союза художников СССР и России, заслуженный художник Российской Федерации — прим. ред.), потом Гаева Геннадия Петровича (Геннадий Петрович Гаев (1918–1990) — уральский живописец, педагог, член Союза художников СССР, заслуженный художник РСФСР). И потом вместо Гаева, когда его не стало, заехал Добровольский Виктор (Виктор Николаевич Добровольский (1947–2022) — уральский живописец, пейзажист, член Союза художников СССР и России — прим. ред.). Очень хороший художник. Его тоже уже нет в живых, хотя он молодой был. Получается, что с детства они для меня все там — дядя Петя Сажин (Петр Алексеевич Сажин (1919–1999) — выдающийся уральский скульптор, член Союза художников СССР и России, автор скульптурных памятников в Свердловске, в том числе монументов Комсомолу Урала, Уральскому добровольческому танковому корпусу — прим. ред.), дядя Женя Гудин (Евгений Николаевич Гудин (1921–1991) — крупный уральский живописец, пейзажист, член Союза художников СССР — прим. ред.) дядя Геннаша Гаев…

— Получается да, папе было сорок лет, когда я родилась. Они прожили с Маргаритой Разумниковной четырнадцать или пятнадцать лет. Валя и Алеша уже выросли, создали свои семьи. И поскольку Маргарита была папы на четырнадцать лет старше, она была уже как бы в возрасте, а папе сорок лет. Она сказала: «Женя, тебе нужно семью». Она такой мудрый человек была. Она просто сказала, что так нельзя, и они по-хорошему разошлись. Она была очень интересная женщина. И они с моей мамой похожи как две сестры. Я такую любовь увидела у той семьи, где ему не было ни одного по крови родного человека, и они его любили. И даже когда у них брали интервью, вот у того же Алексея Анатольевича, он всегда говорил: «У меня два отца. Один родной, и вот он как раз по его генетике стал дирижером, а второй у меня отчим — художник», — и рассказывал про моего отца.

И папа всегда с ними очень близок был. Алексей Анатольевич всегда, когда на гастроли приезжал, приходил к нам. Я уже взрослая была, у меня уже дочка родилась, и мы все праздники, все юбилеи праздновали вместе: они к нам, мы к ним.

Потом Маргарита Разумниковна умерла в 1980-х. Она уже была возрастная, хотя и не старушка, и в последние годы она очень много преподавала в консерватории. Когда папа ушел из мастерской и не вернулся, у него остался стоять только начатый огромный портрет Маргариты Разумниковны. Эта работа простояла ровно столько, сколько нет отца, и я попробовала ее закончить. Мне было очень волнительно.

— У мамы подруга Лера была, она дружила с Игорем Ивановичем Симоновым. У подружки не сложилось ничего, но в общей компании папа с мамой познакомились. У мамы тогда была маленькая служебная квартирка на Ленина, 52. А папа, когда ушел от Маргариты Разумниковны, жил в мастерской. И вот после каких-то посиделок отец пошел маму провожать домой. А раньше девушки, когда молодые люди их провожали, иногда приходили в чужой двор, чтобы никто не знал, где ты живешь. Вот папа ее провожал, и она говорит: «Здесь я живу». Он говорит: «Ты врешь, ты не можешь здесь жить». Она говорит: «Почему?» Он говорит: «Да я тут всю жизнь прожил, я бы тебя увидел». В общем, она не врала. Мама у меня была очень яркая, очень красивая. С Маргаритой Разумниковной почти одно лицо.

— Нет. У мамы с папой разница такая же, какая у него была с Маргаритой Разумниковной, только в обратную сторону. То есть разница у жен была двадцать шесть лет. Папа с мамой очень быстро поженились. Буквально месяц они встречались, поженились и всю жизнь жили дружно очень. Он был как художник очень свободен. Мастерские были все рядышком, то есть на одной площадке сразу три-четыре художника. К каждому пришли пара друзей, и полсоюза там сидит и разговоры разговаривает. Он поздно приходил, и мама как-то к этому очень спокойно относилась. С другой стороны, он абсолютно неревнивый был. Хотя мама работала в мужском коллективе, все кругом партийные боссы. Но, видимо, он хорошую прививку получил с первой женой, которая была прямо звезда.

— Они с тетей Ритой всю жизнь дружили! Никогда я не видела каких-то сцен ревности. Я нашла записку: «Женя, пошла за ордером. Целую, Роза». Вроде бы суровое время было... Я про себя думаю: ведь можно было и не писать ей «целую». Даже мы уже стали жестче жить сейчас. И она, конечно, ему создала идеальные условия. Ведь чтобы что-то создать, надо погрузиться туда. А выныривать не хочется. А если даже вынырнул и пришел домой, а кто-то к тебе с разговорами лезет, тебе и отвечать не хочется.

— Мама у нас всю жизнь с юности проработала в советских и партийных органах. Сначала с четырнадцати лет в горсовете архивариусом. Вечернюю школу она оканчивала и параллельно работала. Все же бежали работать, жить-то не на что было. А потом ее пригласили в областной комитет народного контроля, и там она была уже заведующей канцелярией. Я сейчас говорю: «Мама, ты была компьютером». Вот эти все входящие, исходящие, где что, постановления. У нее было три шефа председателя комитетов и два зама, и она обеспечивала все делопроизводство. Вся информация хранилась у нее в голове. Жила на валидоле и прочих успокоительных, потому что там все очень непросто.

А в юности в горсовете она работала с Ельциным очень близко. Он молодой был строитель, и они первые приемы вместе вели, когда он начал партийную карьеру делать. Потом, когда он уже был в облисполкоме, они тоже пересекались. В рамках города и области он был очень хороший руководитель. И все спортом занимались. Мама была конькобежкой, причем профессиональной. Она бегала со Стениной (Валентина Сергеевна Стенина (1934 г.р.) — советская конькобежка, начавшая спортивную карьеру в Свердловске в 1940–1950-е годы; двухкратная серебряный призер Олимпийских игр, многократная рекордсменка, чемпион и призер чемпионатов СССР и мира — прим. ред.), Жуков приходил на их тренировки. Люди были общественно вовлеченные в жизнь города, комсомольцы. С Наиной Ельциной они друг друга знали с института. Мама играла в волейбол очень хорошо. В общем, эта вся студенческая, «втузгородковая» жизнь — все оттуда (Втузгородок — жилой микрорайон, сформировавшийся в 1920–1940-е гг. к западу от центральной части Екатеринбурга как место размещения научно-исследовательских институтов Уральского филиала Академии наук СССР и комплекса зданий Уральского политехнического института — прим. ред.).

И поскольку мама не могла за всю свою сорокапятилетнюю трудовую жизнь ни разу уйти на больничный с ребенком, потому что это не приветствовалось, то я очень много с папой моталась. Вот насколько они жили в напряжении: было просто невозможно, если я, например, заболела, маме бросить работу и сидеть со мной неделю. Бабушки тоже все очень долго работали. Папа, поскольку художник, был более-менее свободен, и он меня с собой брал в мастерскую. Мастерская — это же как дом: там диванчик, там кушать. В общем, дом и есть. И я очень часто болела с папой в мастерской.

Потом я подросла, школу художественную окончила, папа увидел, что у меня есть какая-то предрасположенность, и говорит: «Таха (он меня Тахой звал), восьмой класс. Давай будем готовиться в художественное училище». Отвечаю: «Давай будем». Мы были друзья с папой, и он меня решил познакомить с бытом и жизнью наших художниц. Мы сходили в гости к Зое Малининой, очень известной нашей театральной художнице, очень интересной (Зоя Александровна Малинина (1936–2011) — уральская художница театра, живописец, член Союза художников СССР и России — прим. ред.). Сходили к Нине Васильевне Костиной, тоже мощной нашей художнице, с которой папа дружил (Нина Васильевна Костина (1934–2021) — уральская художница, педагог, профессор, член Союза художников СССР и России, почетный член Российской академии художеств, заслуженный художник Российской Федерации — прим. ред.).
В общем, я посмотрела, и меня испугал быт художниц. Я поняла, что им некогда заниматься семьей вообще. То есть в это все настолько встроен, интегрирован хаос: и краски, и тут же надо семью кормить. Меня испугал именно этот хаос. А там невозможно просто по-другому! И когда я прошлась по художницам, я говорю: «Пап, что-то как-то нет. Мне бы что-нибудь почище». Я просто поняла, что если я уйду в творчество, я, наверное, не смогу построить свою жизнь. Он говорит: «Ну, тогда иди в архитектурную академию».
Он меня подготовил — принес мне все эти головы, поставил и сказал: «Рисуй». Когда я уже училась, парни все к отцу ходили в мастерскую, потому что он был один из первых, кто начал делать эскизы внутреннего решения пространства, вот эту визуализацию — то, что сейчас «Автокад» делает (AutoCAD — программное обеспечение для автоматизированного проектирования и черчения — прим. ред.), папа это все вычерчивал вручную.

Он и меня пытался привлекать. Это уже четвертый-пятый курс был. Он говорит: сделай эскиз на морскую тему в бассейн детский. Я сделала эскиз. Он унес его на худсовет, представил под своим именем, и единогласно его приняли (описывается процедура приемки эскиза монументального произведения членами Большого художественного совета Свердловского творческо-производственного комбината; после принятия эскиза монументальное панно могло быть исполнено в материале — прим. ред.). Он говорит: «Все сразу поняли, конечно, что это не я». Так что и моя мозаика где-то есть, если ее не ободрали, в Верхнем Тагиле в бассейне (Верхний Тагил, город в Свердловской области, расположенный в 70 километрах от Екатеринбурга, административный центр Верхнетагильского муниципального округа). У него там было очень много монументальных работ. Еще помню его мозаику с «ручками» на Химмаше (имеется в виду мозаика с изображением ладоней, окруженных подобием атомов, помещавшаяся на заднем фасаде кинотеатра «Экран» в микрорайоне Химмаш в Екатеринбурге (утрачена). Химмаш — жилой микрорайон в составе Чкаловского административного района Екатеринбурга, образованный в 1940–1950-е годы на южной окраине города как рабочий поселок Уральского завода химического машиностроения — прим. ред.).

Потом очень долго продержалась, очень мне нравилась мозаика в магазине «Медтехника». В торцах торгового зала из черно-белого уральского гранита была сделана уральская рябина. Мозаика монохромная, а сама гроздь рябины красная (магазин «Медтехника» размещался в помещениях первого этажа здания по ул. 8 Марта, 101; мозаика, исполненная по эскизу П. А. Цаплина в 1969 году, ныне утрачена — прим. ред.). Дальше мем знаменитый (мем — «вирусная» картинка, фраза, видео с юмористическим смыслом, которые быстро распространяются в интернете — прим. ред.) в Каменске-Уральском (Каменск-Уральский — город областного подчинения в Свердловской области, расположенный в 90 км от Екатеринбурга — прим. ред.) — Ленин как будто шестипалый. Это его бригада работала. Он поехал куда-то, возвращается и говорит: «Вы что изобразили-то?» А ведь это тень падает от пальца, и кажется, что их шесть (имеется в виду мозаика на историко-революционную тематику, выполненная в 1973 году по эскизу П. А. Цаплина на здании городской администрации Каменска-Уральского; поводом для шуток стала тень от одного из пальцев сжатой в кулак руки В. И. Ленина, которая ошибочно принимается за «лишний» шестой палец — прим. ред.). Потом лагерь «Исетские зори» — это их с Симоновым работа («Исетские зори» — детский оздоровительный лагерь, расположенный в окрестностях Каменска-Уральского, построенный в 1977 году как элемент социально-культурной инфраструктуры Каменск-Уральского радиозавода — прим. ред.).

Сохранились эскизы его работ для школы в Каменске-Уральском, сделанные акриловыми красками. Это были первые акриловые краски. Он привез эскизы на утверждение директору завода, и случайно на эскизы пролился стакан с водой. Все вздрогнули, а папа говорит: «Дайте тряпочку чистую». Просто смахнул влагу – и все! Он задумал мозаику на черном фоне, и это можно было сделать только на эпоксидной смоле. Он переживал, что это не очень полезно, но все же решился, и когда делал, весь покрылся аллергией.

Конечно, очень часто и травмировались, и осколки летели, поэтому старались в очках работать. Вот, допустим, бригада сидит, колет смальту, и под конец уже настолько они наловчались, что без потерь работали (смальта — цветное непрозрачное стекло, часто используемое в качестве материала для создания мозаичных панно — прим. ред.). Потому что все равно все материалы были лимитированы, и все в сроках жили.

Я помню эти рассказы, разговоры: «Все, смальту выбили, наконец». А иногда дают десять оттенков, и делай, что хочешь; иногда завод через месяц только эти цвета готов поставить, а надо уже приступать. То есть мозаики, которые сейчас отскребают от стен, это подвиги были своего рода. Бывало, приходишь в мастерскую, и в этих ящичках как в закромах у Хозяйки Медной горы! Два очень известных наших монументалиста, с которыми очень много папа работал, Петр Аркадьевич Цаплин (Петр Аркадьевич Цаплин (1928–2001) — уральский художник монументального и декоративно-прикладного искусства, живописец, член Союза художников СССР и России — прим. ред.) и Петя Александров.

И интересно, что бабушка с дедушкой поженились в 1920-е годы в Крестовоздвиженской церкви, потом там же папу крестили, причащали. А потом это были всю жизнь мастерские Худфонда, где папа работал (с начала 1940-х годов в здании бывшей Крестовоздвиженской церкви размещались художественно-производственные мастерские Свердловского отделения художественного фонда СССР (в 1957 году подчинены Художественному фонду РСФСР в качестве предприятия). Именно в мастерских в 1950–1970-е годы аккумулировались и распределялись между художниками заказы на создание произведений изобразительного искусства — прим. ред.). Мы туда с ним ходили. Я сначала не понимала, почему такое здание.

— Просто церковь, у которой сбита верхушка. Ничего не пристраивалось, ничего не убиралось. В алтаре писали портреты членов Политбюро. Я помню, мы с ним в бухгалтерию ходили. Это надо было подняться на второй этаж. Там были такие толстые стены и маленькие окошечки келий или я не знаю чего. И я все время говорю: «Пап, а почему такое здание?» Он говорит: «Так это, Таха, церковь бывшая!» Так что намоленное место было, и он там проработал всю жизнь. И очень продуктивно!

Раньше на союзных выставках была конкуренция. Чтобы попасть на всесоюзную выставку, нужно было сначала пройти «зону» («зона» на профессиональном сленге — зональная выставка. Уральская зона объединяла творчество художников Среднего и Южного Урала, Прикамья, Зауралья, Башкирии — прим. ред.). Затем всероссийская, а потом всесоюзная, еще плюс 15 республик, выставка в Манеже (Манеж — главный выставочный зал в Москве, расположенный на Манежной площади рядом с Кремлем — прим. ред.).

Отец рассказывал, как это было: допустим, из десяти работ проходит в Москву пять, на союзном выставкоме – дай Бог, одна, три, две. И последний выстрел, как говорится, «контрольный»: ты идешь, ищешь свою работу в экспозиции, и ты ее не находишь. И потом может быть так: ты официально участник, ты есть в каталоге, но можешь и не быть в экспозиции. И это просто катастрофа. Вот у отца такого никогда не было. В последнее время получалось так, что отец дает три работы, из них у него три здесь проходят, три проходят на союзном выставкоме и три заходят в экспозицию.
Видимо, вот по этой совокупности достижений пригласили его преподавать в нашу архитектурную академию. Он сказал: «Нет, это вообще не мое». Обещали ему присвоить какую-то почетную степень, но он сказал: «Мне это не надо».
И у папы было еще другое направление деятельности. Получается, построили, например, коробку здания, а он делал эскизы, решения этих пространств: вот зрительный зал — тут будет задник расписной, вот фойе — здесь мозаика. Он придумывал и делал эскизы: здесь будет роспись, здесь у нас светильники какие-то замысловатые, малые архитектурные формы, керамика, вазы, здесь панно из дерева резное. Я помню эти эскизы, на них в ряд картины висят в деревянных рамах. Потом эти заказы раздавались живописцам, чеканщикам, керамистам, резчикам по дереву.

Когда я насмотрелась на отцовские эскизы с этим пространством, с этой красотой, где банкеточки, наклеенные на эскиз, были вырезаны из бархатных тканей, я поняла, что работа с декорированием пространства — это у нас семейное. У бабушки со вкусом было хорошо. Всякие ришелье, вышивка — все-все она сама делала. Модные были накидочки, подушки вышитые. Вся мебель, которая на даче стояла, была куплена дедом еще в 1920-х годах: комоды, горки, буфеты с ножками. Детство у меня такое было красивое! Вот бабушкина традиция: она всегда шила фартуки себе, нам девочкам, и мы всегда ходили на даче в фартучках. Мужчинам она шила широченные брюки пижамные, женщинам — платья в пол, чтобы комары не кусали.

Было очень много шляп на даче. Вот этих, как в «Веселых ребятах» (в музыкальной комедии «Веселые ребята» режиссера Г. В. Александрова (1934) пастух-музыкант Костя (Леонид Утесов) носит характерную широкую войлочную шляпу — прим. ред.) — суконные, белые, с бахромой. Одевались на даче вообще смешно: носки полосатые, пальто китайские, какие-то ротиновые, как мама говорила, шляпы. Папа выглядел как итальянец! Кстати, бабушка была с пышной грудью, и она сама сделала выкройки и шила роскошные бюстье как полукорсеты. Очень искусные! У бабушки была прямо культура дачная. Она любила пить чай на верандах. Мы с сестрой Юлей делали концерты в два отделения, всевозможные акробатические этюды, песни. Нам стелили дорожку, чтобы нам не колко было, выставляли стулья. Человек по двадцать к нам могли приезжать. Кто на улице на веранде спит, кто в доме. Бабушка всех раскладывала.

В последние годы папа очень много читал, и мама ему очень много приносила литературы. Все рукописи в обком несли в первую очередь, и он мемуаров множество прочитал. Он неимоверно много читал! Он в этом плане был интересный человек. Все ложились спать, а он до утра читал. И мама ему приносила эти все «кирпичи», роман-газеты, из библиотек она много приносила. Ему были очень интересны военные мемуары, потому что он через это прошел.

Когда папа умер, а папа умер скоропостижно, то есть он ушел в мастерскую, вернулся и говорит: «У меня давит сердце». Потом оно сильно-сильно заболело, вызвали скорую, и его увезли на скорой в больницу. А через двое суток его не стало. И для меня это было просто… я слегла. Без меня разбирали мастерскую. Я не могла туда пойти просто даже физически и морально тем более. Как мы позже узнали, когда его увезли с приступом, он подписался, что он знает свой диагноз. И он вставал курить одиннадцать раз с инфарктом.
А на год раньше Евгений Иванович Гудин умер примерно похоже, как и папа. И папа очень тяжело пережил его уход. Я помню, на похоронах дяди Жени стояли, и он говорит: «Меня также потащат отсюда». Вот его слова. Евгений Иванович умер 4 марта, а папа умер 12 марта ровно через год. Ему после этого как-то одиноко стало просто на Земле. Ему не захотелось даже бороться. Он сказал, что он не будет с инфарктом сидеть на лавочке. Он сказал: «Что будет, то и будет». Ему было без Евгения Ивановича очень тяжело.

— Наша бабушка устала жить в нем с 1920 года. Там ведь не было канализации, все удобства на улице. В конце концов, ей это все надоело. Она прожила там до 1962 года, пришла в горисполком и сказала: «Заберите у меня к чертовой матери этот дом. Я просто устала». И им дали новенькую двухкомнатную квартиру в хрущевке на Вторчермете (Вторчермет — жилой микрорайон в Чкаловском административном районе Екатеринбурга, образованный в 1940-е годы в результате строительства комбината Мясохладстрой и эвакуации в Свердловск ряда предприятий тяжелой промышленности в годы Великой Отечественной войны — прим. ред.). А дом стоит. Как раз мы в 2024 году папе там мемориальную доску открыли. Он родился в 1923 году, и к празднованию его столетия мы это все затеяли. Он родился в этом доме, ушел на фронт из этого дома, сюда же вернулся и жил в нем какое-то время до 1950-х годов.