— У меня многое в жизни случалось неожиданно. Не то чтобы я родился неожиданно, хотя я лично этого не ожидал. У меня отец был очень веселый человек, разгильдяистый, футболист. Звали его Николай Георгиевич. Сам он родом из Симферополя. У него мама была Марья Ивановна, стальная женщина, которая настояла на том, чтобы он устроился работать в ОГПУ (Объединенное государственное политическое управления. — прим. ред.) фельдъегерем: доставлять правительственные документы. Но отец продолжал «втихаря» играть в футбол за команду «Пищевик», работая в органах. И однажды «Пищевик» играл финальную игру на Кубке республики. У отца удачно совпали место назначения командировки и город, где играли финал. Финал сыграли в ничью. А раньше после ничейного результата переигровка была. Тренер уговорил его задержаться на день. Отец исправил в своем командировочном удостоверении дату возвращения: из «пятерки» аккуратно нарисовал «шестерку». Ну и за это начальство в качестве наказания запретило ему играть в футбол, отец обиделся и уволился. 

(Сергей Николаевич начинает цитировать стихотворение)


За такими,
             как за шерстью
                               золотой овцы,
 конкурентову
                мозоль
                        отдавливая давкой,
 клубные
           гоняются дельцы,
соблазняя
           сверхразрядной ставкой.


(цитата из стихотворения В. Маяковского «Товарищи, поспорьте о красном спорте!» — прим. ред.)


Влюбленный в футбол Николай Гущин однажды не устоял перед «красноречием» подобного «клубного дельца» иоказался в Омске, где устроился в отдел фельдсвязи управления НКВД Омской области и, не скрывая своего увлечения футболом, уже официально играл за команду омского «Динамо». А в Омске к тому времени жила моя мама Ольга Игнатьевна. Она была родом из Тобольска, за плечами у нее была «семилетка». Мама была «правильной комсомолкой», и комсомол рекомендовал ее для работы в органы ОГПУ, где она трудилась машинисткой и четыре года проработала по направлению в Ямало-Ненецком управлении ОГПУ. Даже выучила язык ненцев, чем завоевала симпатии оленеводов. А потом маму позвали работать в Омск для работы в Областном совете ДСО (Добровольное спортивное общество — прим. ред.) «Динамо», где она вскоре познакомилась с отцом. 

Папа, повторюсь, был разгильдяй, но симпатичный мужичок. Девочки к нему проявляли интерес. И однажды он обратил внимание на маму, ей уже тогда было чуть-чуть за тридцать, и женился на ней. Им сначала пообещали жилье, а потом начальник отца сказал: «Он из Симферополя сбежал, и тут сбежит». И, в общем-то, был недалек от истины, потому что отца пригласили в Свердловск в команду «Динамо». Пригласил капитан уральцев и их тренер Георгий Фирсов. Отец недолго думал, и они с мамой переехали в Свердловск, а с ними переехала в Свердловск из Тобольска мама моей мамы Евдокия Николаевна. Родителям сразу же дали две комнаты в коммуналке в Городке чекистов: там, где 14-й корпус, который выходит на Первомайскую, восьмиэтажное здание. Адрес Ленина, 69, корпус 14, подъезд 3, квартира 277. Вот так получилось, что мы перебрались сюда.

— С рождения. Я в 1938 году родился в Свердловске. О своей жизни я написал в автобиографической книге, которую вам подарю. 

В общем, папа в Свердловске продолжил свою спортивную карьеру. Свердловское «Динамо» тогда было очень сильным. Там был тренер Георгий Кириллович Фирсов. И это была известная спортивная семья. Они тоже жили в Городке чекистов (Георгий Фирсов жил по адресу Ленина, 69/5, на доме установлена мемориальная доска — прим. ред.). Кроме Фирсова еще много известных спортсменов жило в нашем городке, среди них Клавдия Михайловна Емельянова (11-кратная чемпионка СССР в разных легкоатлетических дисциплинах, бронзовая призерка чемпионата СССР по лыжному спорту, заслуженный мастер спорта СССР — прим. ред.), Николай Алексеевич Емельянов (тренер по легкой атлетике, судья всесоюзной категории — прим. ред.). Ну и начальство управления МВД тоже конечно жило в Городке чекистов.

И сам по себе городок очень интересен. Он был полностью закрыт: круглосуточно ходили по городку двое дежурных. Когда к нам приезжала из закрытого города Свердловск-45 родная сестра моей мамы Галина Игнатьевна, то есть она была проверенным кадром, чтобы ее к нам пропустили, родители подавали заявку.

Просто так было не пройти. Городок был, конечно, сказкой. Потому что это был не просто городок, а в нем была и поликлиника, и гостиница, и прачечная, и кафе. В каждой квартире был телефон.

— Тройные. 1-38 — это наш номер телефона. По телефону можно было заказать домой завтрак, обед, которые приносили из кафе. Кафе было, где клуб Дзержинского (с 1991 года в здании клуба Дзержинского располагается Свердловский областной краеведческий музей — прим. ред.) В войну это все отменили. Во время войны многое изменилось: перестали работать прачечная, столовая, для приготовления пищи жители завели примусы и керогазы.

Клуб был очень интересный. Там все время показывали фильмы, в том числе зарубежные, которые не одобряли для широкого показа. 

— «Капитан армии Свобода» (американский вестерн 1934 года, показывался в качестве военного трофея — прим. ред.). 

Там же в городке жила общественница Зоя Васильевна Швецова. И она предложила при Доме культуры имени Дзержинского создать детский сектор. А у органов тогда возможности были большие. Жил-то я в простой семье, но зато в этом детском секторе занимался музыкой и живописью. Но это уже после войны.

— Школа была построена в 1936 году. Я написал книжку о школе, которую проиллюстрировал председатель Свердловского отделения художников Сергей Айнутдинов. В этом году у школы будет юбилей — 90 лет. Во время войны в школе был госпиталь. Я пошел в первый класс 1 сентября 1945 года.

— Прекрасно помню. В нашей коммунальной квартире в годы войны жили эвакуированные. Наша семья из пяти человек — я, мой младший брат Валера, родители и бабушка — жила в двух смежных комнатах. В большой комнате с эркером жила семья Соколовых, а в дальней комнате жила эвакуированная пара из Киева по фамилии Симоновы. На все четыре комнаты нас было 11 человек.

Коммуналка была с общим туалетом и ванной, кухни не было вовсе. Газовая плита была установлена в узком коридоре без окон. Тогда ведь было затемнение полное по ночам, а поэтому мы собирались вечерами в коридоре и сидели там, песни пели. А в нашей большой комнате на стене висела карта европейской части, по которой мы флажки переставляли. Сначала, конечно, в начале войны тяжко было. Симонов работал в пожарной охране, и у него была возможность показывать фильмы с помощью переносной техники. Благодаря ему мы дома на стене смотрели документальный фильм про разгром немцев под Москвой.

Еще помню тетю Катю Симонову, которая, когда их эвакуировали из Киева, взяла с собой бутылку хорошего вина. А ей муж говорил: «Ты что, с ума сошла, такую тяжесть тащить?» А она ему: «Не лезь. Я ее никому не дам, я ее открою в тот день, когда наши освободят Киев». И вот когда объявили, что Киев освободили, тетя Катя и мой папаша кинулись на карте переставлять красный флажок, для этого залезли на кушетку, которая стояла под картой, и кушетка сломалась! Оба упали и разбили себе лица до крови. Но тетя Катя, не вытирая лица, бросилась к себе в комнату и принесла бутылку привезенного вина. Вот это я запомнил.

А уж когда объявили о победе, оказалось, что у всех что-то в заначке есть. А так как самая большая комната былау нас, то туда все собрались отметить. А мне в честь победы сделали подарок: беленькую рубашечку и брючки вельветовые. Я вышел во двор нарядный погулять. Потом появились мои мама с папой, и мы пошли на улицу. Что творилось на улице! 7 лет мне тогда было.

— Я был домашний мальчишка. Но по настоянию отца меня за год до школы отдали в детский сад. До этого я все время был с бабушкой, которая меня обожала. Но отец убедил всех, что меня необходимо «вывести в люди». Это был конец 1944 года. 

Да, была у меня воспитательница Антонина Филипповна. Когда я уже окончил институт, женился и у нас родилась дочь Света, мы ее отдали в этот детский сад, и она оказалась в группе Антонины Филипповны.

— Дисциплина и порядок. Директором была Екатерина Ивановна Лымарь. Я ее жутко боялся. Она курила папиросы. А у нас в семье никто никогда не курил. А Екатерина Ивановна курила, не останавливаясь, и когда она выпускала дым, я видел в ней Змея Горыныча.

— Я надел свою парадную форму, которую мне подарили на День Победы. Никаких букетов цветов не было тогда. 1 сентября было солнечно, хотя мне сшили из американской прорезиненной ткани плащ, и мне очень хотелось его надеть. Мама у меня очень хорошо шила. Но надел я его в другой сентябрьский день, который мне принес огорчения. Однажды я пошел в школу, а на улице Первомайской тогда была жуткая грязь. Я шел после школы домой, прыгал и рухнул в грязь, дома заявил, что больше в школу не пойду. Нашли компромисс. Родители пообещали меня сопровождать в дождливые дни в школу.

В нашем классе было 42 человека одних мальчишек, мужская школа. Классным руководителем была Зоя Дмитриевна Баташова, худенькая, седая, похожая на мою бабушку женщина, которая жила со своей взрослой дочерью на углу Первомайской и Бажова. У них был огородик небольшой. Учительница варила картошку, звала нас маленьких мальчишек в гости и подкармливала.

— Да, этот эксперимент, разделение на женскую и мужскую школы, проводился с 1944 года. Я три раза оканчивал школу. Четвертый класс был выпускной, потому что тогда в Советском Союзе было обязательное начальное образование. Многие второгодники по возрасту могли поступать после 4 класса в технические учебные заведения: ФЗУ (фабрично-заводское училище — прим. ред.). И мы сдавали 4 экзамена в 4 классе. Русский язык был в виде диктанта. И этот диктант во всей 37-й школе на «пятерки» написали два человека: я и Петька Еркушев.

Зоя Дмитриевна была у нас классным наставником 2 года. Потом она ушла на пенсию, и пришла Александра Михайловна Петрова. Это удивительно! Ей было тогда 17 лет. До того как стать учительницей она жила в колхозе где-то в области и даже получила медаль «За доблестный труд в Великой Отечественной войне», потом окончила курсы и после их окончания пришла к нам в мальчишечий класс. Александра Михайловна была очень хорошая, красивая. Меня называла только Сереженька. 
Когда четвертый класс заканчивали, нам устроили прощальный вечер. В спортзале накрыли столы, каждому дали по булочке и по стакану фруктовой воды. 

Второй раз я сдавал выпускные экзамены в седьмом классе. Тогда правительством было принято решение, что в Советском Союзе обязательным становится среднее образование. И мы сдавали 11 экзаменов. 
Школа была в послевоенное время близка к бандитизму. Одно время родители даже требовали, чтобы милиция создала пункт милицейский на территории школы. Контингент был самый разнообразный, не элитная школа была. Часть школы — это были ребята из Городка чекистов, часть — госпромураловские дома Ленина, 52–54. А примерно половина школы — это мальчишки из Пионерского поселка. Мало школ было в городе. Но в нашей школе учились будущие режиссер Глеб Панфилов, актер Саша Демьянко, композитор Вадим Биберган, художник Сергей Мочалов, вот его тут картины висят (показывает на стены комнаты). Некоторые ребята из нашей школы академиками стали.

— Всякое было. У нас был сынуля высокопоставленного начальника, и просто нахальный парень: приходил, приносил конфеты и начинал демонстративно чавкать. А остальные ребята были почти все голодные. Я сразу же ему сказал, что бы он больше в школу с конфетами не приходил. Он в ответ: «Да пошел ты!» Ну, со мной так было нельзя разговаривать. Я ему шею намылил, он пожаловался отцу. Но тогда директор был хороший мужик, в результате избалованному сыночку запретили носить конфеты в школу.

А еще у нас в школе был завтрак. В первые послевоенные годы это была чайная ложечка сахара, которую учительница набирала из мешочка и пальцем сверху выравнивала. А иногда попадался даже сырец-сахар, такой желтый, его даже разровнять было невозможно. И булочка еще к сахару выдавалась. Однажды я захожу в класс, наша молоденькая учительница плачет: «Сереженька, я уже не могу. У меня сердце кровью обливается, когда я выравниваю этот сахар». Еще у нас был обязательный утренний осмотр голов: на вши проверяли. Времена-то были тяжелые. 

Став постарше, мы сумели сколотить такой своеобразный центр из активных ребят и сказали школьным хулиганам: «Хотите хулиганить, хулиганьте где угодно, но в школе, чтобы вели себя хорошо». 

— Это еще был класс шестой-седьмой. Установили порядок, и школа стала лучшей в Сталинском районе. Тогда он был не Кировский, а Сталинский. У нас была очень живая, наполненная жизнь. 

— С медалью окончил. С восьмого класса я начал играть в футбол за «Динамо». И я решил поступать в Уральский политехнический институт. А так как я был медалист, то должен был поступить без экзаменов. Но я не знал, что, оказывается, была такая приписка, что без экзаменов медалистов принимают только 5% от всего набора. А если желающих больше, тогда поступай или на общих основаниях, или на другой факультет. Я летом проездил по соревнованиям, приехал поступать на металлургический факультет, но там мест уже не оказалось. И я тогда поступил на кафедру обработки металлов давлением. Я в 1955 году школу окончил, а потом началась учеба в УПИ. 

— Я в школе учился на «пятерки». Тогда давали похвальные грамоты после каждого класса, начиная с четвертого. И у меня эти похвальные грамоты все были. А поступил в институт, что-то меня занесло. Начал в хоккей играть и пропускать лекции. Наташа Привалова, очень красивая девочка, дочка профессора Сергея Ивановича Привалова, только для меня всегда делала второй экземпляр конспектов. У нас с ней были хорошие отношения. Она и сейчас, слава богу, жива, здесь на Ленина живет. Я первую сессию сдал с двумя двойками. Одна из них была по научному коммунизму, а вторая по математике. 

— За три двойки отчисляли, а у меня было две. Я вообще был жутко ошарашен. Ну что это такое? В школе был отличник, а тут двоечник. И я ушел из «Динамо» и стал играть в команде УПИ. И уже следующий семестр сдал без троек. А потом стал отличником.

Вот анекдот, как я оканчивал институт. В год, когда я был на пятом курсе, устроили первенство Советского Союза по хоккею среди студентов. И наш тренер Андрей Русаков сделал все, чтобы меня оставили на практику преддипломную в Свердловске. Мой научный руководитель Александр Семенович Телегин хотел меня в город Жданов послать на практику. Я не сопротивлялся: Жданов так Жданов. А тренер Русаков по личной инициативе подготовил приказ ректора, по которому всех игроков команды безоговорочно оставляли в Свердловске. Тренер, узнав, что меня отправляют в Жданов, смертельно обиделся, обвинив меня в элементарной непорядочности, хотя я, честно скажу, был не в курсе. В общем, практику я проходил на государственном подшипниковом заводе, а затем поехал в Смоленск в составе институтской хоккейной команды. 

— Да. Мы даже там стали победителями. Вообще, мы три раза были победителями чемпионатов РСФСР. 

К разговору присоединяется дочь Сергея Николаевича Светлана:

— Нас двое дочерей. Я старшая и младшая Наталья. Я родилась в 1962 году, соответственно, папе было 24, маме 23. Мама с папой познакомились, когда он был аспирантом, а она оканчивала УПИ.

— Да, на одной кафедре. 

— Очень простое русское имя Октябрина. 

Светлана:
— Моя мама родилась в Восточном Казахстане на реке Ульбе, на станции Ульбастрой. Бабушка у нас была всю жизнь учителем начальных классов. Я ее безумно боялась в детстве, хотя никогда не была хулиганкой. А дедушка у нас был директором леспромхоза. В свое время при Сталине туда сослали чеченцев. И у мамы был страх, что не дай бог ее чеченец украдет. Маму всю жизнь звали Дина. И когда она пошла получать аттестат, ей ее мама говорит: «Дина, у тебя в аттестате другое будет имя, ты Октябрина». Моя мама мне потом рассказывала, что она сутки рыдала после этого вручения аттестата.

Светлана: 
— Дина. Ну, папа ее звал иногда Октя. Мама приехала из Казахстана в Свердловск учиться и поступила на металлургический факультет. Я всю жизнь спрашивала маму: какой черт ее, девочку из деревни, занес на металлургический факультет. Мама у нас была большая хохотушка, она начинала всегда смеяться, когда я ее спрашивала об этом. И отвечала: «Света, мне было все равно, куда поступать, лишь бы поступить и получить общагу».

С.Н:
— Бог подсказал ей, куда поступать, чтобы мы встретились.

Светлана (смеется):
— Сейчас про тебя расскажу, что ты уже жениться собирался совсем на другой. Или сам расскажешь?

С.Н:
— Была очень хорошая девочка, считалась красавицей номер один Городка чекистов. Звали ее Лилия. Мы дружили, хотя я ее ни разу и не поцеловал.

Светлана: 
— Мне мама ее фотографии показывала, это не было для нас тайной никогда. Мама говорила: «Вот эта тетя могла быть твоей мамой». Я говорила: «Не бывает, мама, так». 

С.Н: 
— Это вот из серии «Дело случая». Получилось так, что мы с Лилей без особой причины поругались. Я собирался с ней 1 мая на концерт к друзьям по студенчеству Виктору Полю, Олегу Пчелкину, они выступали как эстрадные артисты и давали в этот день концерт в техникуме имени Ползунова. Я зашел за Лилей. Мы поссорились, она отказалась со мной идти на концерт. Выхожу из Городка чекистов, идет Дина. Мы были знакомы по кафедре. Я ей и предложил пойти вместе. А она в этот вечер была не занята, и мы пошли на концерт. Вот так мы с ней подружились, а потом у нас и семья сложилась.

С.Н:
— Бог подсказал ей, куда поступать, чтобы мы встретились.

— Я участвовал в составлении сборников, учебных пособий. До этого сборники нашей кафедры дважды представляли на госпремию (кафедры металлургических печей — прим. ред.), но безуспешно. У меня ведь этих учебников всесоюзных несколько. Один из них, «Тепловая работа стекловаренных печей», был признан лучшим в Российской Федерации. Кроме написания учебников, я читал лекции, извините за нескромность, студенты были в восторге. 

— Был признан лучшим преподавателем УПИ трижды, даже такое было. Обо мне в книжке про УПИ целая статья есть. 

Про госпремию. Ведь как получилось. Я читал лекции студентам кафедры тяжелых цветных металлов. Цветная металлургия — очень сложное дело. Цветные металлы ведут себя иногда как капризная девочка. Тогда заведующим кафедрой тяжелых цветных металлов был Набойченко, он же был ректором УПИ (Станислав Степанович Набойченко, ученый-металлург, декан металлургического факультета 1981–1985 гг.  заведующий кафедрой металлургия тяжелых цветных металлов с 1988 по 2018 г., ректор УПИ с 1986 по 2007 г. — прим. ред.). Я читаю лекции, а слухами земля полнится. Короче, до Набойченко дошли сведения, что я хороший преподаватель. Он ко мне даже на несколько лекций сходил. И вот однажды Набойченко вызывает меня к себе: «Сергей Николаевич, мы хотим вас пригласить в наш рабочий коллектив». Я, посоветовавшись с нашим завкафедрой Владимиром Ивановичем Лобановым, дал согласие, и мы начали работать, собирать материал. Это был цикл трудов и научно-практических исследований по воспитательной работе и развитию здорового образа жизни студентов высших учебных заведений. Меня пригласили как лучшего куратора академической группы. Очень сложная и длительная была организационная работа. В начале августа 2005 года Набойченко звонит: «Сергей Николаевич, поздравляю вас! Вы лауреат госпремии». Ну я, честно говоря, не ожидал этого, что даже от растерянности в ответ не поздравил Станислава Степановича.

— Интересное было сотрудничество с латышами. Нас, сотрудников кафедры печей УПИ, отправили на Валмиерский завод, чтобы мы улучшили работу стекловаренных печей. В СССР был один завод стекловолокна, и он был в латвийском городке Валмиере. Тогда был принят международной организацией твердый приказ, чтобы во всех транспортных средствах — кораблях, поездах, самолетах и так далее — в качестве шторок использовать не горючие материалы, а только декоративное стекловолокно. В общем, вырос объем заказа на стекловолокно. Повторюсь, что у нас в стране тогда был только один завод, в Валмиере, там было все оборудование зарубежное. Все, кроме печей. Печи-то были наши. В общем, в результате нашей работы производительность каждой из печей увеличилась на 27–28%, что позволило заводу обойтись без строительства новой печи. Потом мы переводили печи в Валмиере с мазутного на газовое отопление, и Валмиерский завод стал нашей научно-производственной базой. Почти десять лет мы сотрудничали с Валмиером начиная с 1975 года. За эти годы я стал на заводе своим человеком и даже руководил клубом любителей хоккея. Со многими коллегами потом переписывались, но в годы перестройки наши латвийские друзья и коллеги перестали отвечать на письма.

Изначально моя специализация — мартеновские печи. У меня командировки были по всему Союзу. Как-то раз совершил турне по всем металлургическим заводам Украины. Меня даже звали в Академию наук Украинской ССР, но жена Дина не захотела переезжать. Я был хорошо известным специалистом по мартеновским печам. 

В 1990-е мартен решили вывести из производства. Дело в том, что тогда металл не нужен был, промышленность вся упала. А потом промышленность стала возрождаться. И однажды нас даже попросили вернуть к жизни мартеновские печи. Это было в Свердловской области, шикарное место — Швейцария форменная, забыл как называется. А получилось так: простояли мартены, попробовали их запустить, а не получилось. К нам обратились: давайте, решайте, что делать. Мы поехали туда, начали проверять: в дымовых боровах оказалась вода. Знаете, что такое боров в печи? Это канал, по которому дым уходит. В общем, мы там навели порядок, и они начали работать.

— Мартен исчез. Его практически нет. Сейчас это электропечи, мощные электропечи. 

— Я поступил в аспирантуру в институте. Ну и получилось так, что в это время заканчивал уже играть как игрок. И меня однажды, буквально в приказном порядке, направили судить матч в Березняки. Это на первый взгляд кажется, что так просто. Я дал согласие поехать в Березники только потому, что туда распределился работать на комбинат мой одногруппник Толя Степанов, мы с ним дружили. Приехал. Ой! У меня нет ни свистка, ни рубашки полосатой. На меня смотрят местные с недоверием. Я говорю: «Ребята, вы на меня не обижайтесь, но у меня нет свистка, нет рубашки». «Так, подожди, ты хоть знаешь, что после игры тебе надо послать телеграмму в Москву и сообщить результаты игры?» Этого я тоже не знал. Но я говорю: «Знаете что, после игры я хотел заскочить на минутку в гости, мне надо к Степановым». «К Степановым? К главе города? А ты кто такой?» Оказывается, отец Толи был главой города. Я говорю: «Я с его сыном в одной группе учился». «Сейчас мы тебе притащим и свисток, и рубашку». Вот так вот состоялся мой дебют как хоккейного арбитра.

— Понятие «судья международной категории» следует рассматривать с двух позиций. Первая позиция — это звание сохраняется на всю жизнь и присваивает его Международная федерация хоккея. Но при этом действует только один год. Парадокса никакого нет. То есть ты можешь считать, что у тебя такое звание есть. Но чтобы тебя назначили на матчи, допустим, в Канаду или в Германию, Францию, нужно подтверждение этого звания каждый год. Я судил международные матчи 8 лет начиная с 1972 года. Потом я был членом Президиума Всесоюзной коллегии судей: руководил подготовкой арбитров, организовывал сборы предсезонные. Это было интересно.

— Не всем нравится быть судьей. Потому что это тяжелое очень дело, неблагодарный во многом труд. Игрок — это звезда. Все знают Александра Овечкина, Павла Дацюка, даже если не увлекаются хоккеем. Паша Дацюк — очень хороший человек: скромный, воспитанный, спокойный, коренной свердловчанин. Строительство Дворца спорта — во многом его заслуга. Я со многими известными хоккеистами был знаком. Был в хороших отношениях с тренерами нашей сборной Анатолием Тарасовым, Всеволодом Бобровым. В фотоальбоме есть фотографии, где мы вместе. Я с ними лично общался, они ко мне с уважением и по-доброму относились. Анатолий Владимирович Тарасов даже вдохновил меня написать книгу «Судьями не рождаются». У меня несколько книг написано про хоккей.

— Матчи СССР Канада 1972 и 1974 года. Я судил первый матч серии игр, который проходил 17 сентября 1974 года в канадском городе Квебеке. Счет был 3:3. Тренеры команд сказали на пресс-конференции, что довольны судейством. Я был один из трех советских арбитров, которые вошли в международную судейскую команду. Всего в команде судейской было восемь человек (в суперсерии СССР — Канада С. Н. Гущин был в тройке судей в четырех матчах: в первом — 17 сентября 1974 года, третьей игры — 21 сентября 1974 года, пятой игры — 1 октября 1974 года и седьмой игры — 5 октября 1974 года, проходившей в Москве. По результату всех игр хоккейная команда СССР победила — прим. ред.).

Страсти на этих играх были нешуточные. Мы все время чувствовали себя как на вулкане. Было и моральное давление. Мы судили игры с сильнейшими хоккеистами мира. Хотя считалось, что это игры профессионалов с любителями, так это изначально преподносилось прессой. Сами профессионалы канадского хоккея сначала презрительно относились к нашим игрокам. А над вратарем Владиславом Третьяком просто смеялись. Смеялись, издевались, потому что он первый создал маску из проволочек. 

— Это так подавалось советской властью. Обманывали просто. Наши хоккеисты даже жаловались, что им стыдно получать в заводской кассе зарплату слесаря или, допустим, токаря. А это идеология такая была, что у нас рабочие играют, у нас профессионалов нет. 

Международная обстановка тоже почти всегда была напряженной, что тоже оборачивалось разными ситуациями. Как-то я судил игры в Канаде, и в китайской газете написали, что все советские судьи — это работники КГБ. Так я узнал, что я работник КГБ. То есть наличие доброты было близко к нулю! Иногда хоккеисты команды противника в гостинице даже не здоровались с нами. Но были и приятные знакомства.
У меня сложились приятельские отношения с канадским хоккеистом, форвардом Бобби Халлом. У меня есть шайба с его автографом. Его жена мечтала побывать в Ленинграде. А я, когда поехал в Канаду, купил открытки с видами Ленинграда, шикарный набор. И я Бобби его подарил. Жена у него восторженная женщина оказалась, и тоже нам передала через Бобби подарки: кофточку моей жене, для меня темные очки. Приятные воспоминания остались от общения с жизнерадостным и улыбчивым Бобби Халлом. В Канаде я трижды был на матчах. А вообще, много по миру поездил благодаря хоккею.

— Точно даже не знаю, но больше сорока. 

— Первая книга «Горячий лед. Записки хоккейного арбитра» вышла в 1982 году в издательстве «Уральский рабочий». И когда я эту книгу взял в руки, очень волновался. Тираж в 15 тысяч экземпляров быстро раскупили. Интерес к хоккею большой был.

Вторая книга «Судьями не рождаются» уже была написана по совету Анатолия Владимировича Тарасова и вышла тиражом в пять тысяч экземпляров в московском издательстве. Хотя книга выходила сложно, но Тарасов помогал.

Были и другие книги про хоккей, в которых я рассказывал про хоккей в нашем городе и в Свердловской области. Многие книги я писал в соавторстве. Одна из таких книг «След погасшей звезды» про хоккейную команду ВВС. Погибшим в автокатастрофе хоккеистам этой команды установлен в Кольцово мемориал (авиакатастрофа произошла 7 февраля 1950 года, погибло 19 человек, из них 11 игроки хоккейного клуба ВВС МВО — прим. ред.) У меня есть фотография, где я на открытии мемориала рядом с Анатолием Тарасовым. В той катастрофе погиб его родной брат Юрий. Именно Тарасов попросил меня написать книгу про «ледовых летчиков» и всячески содействовал сбору материала. В книгу вошли воспоминания игроков команды (rнига «След погасшей звезды» была издана в 1994 году — прим. ред.).

— Вообще, я сверхтеатралом не был. В Оперном театре бывал штучно. В Театре музыкальной комедии я бывал довольно часто. У меня там были хорошие друзья. Но вот Театр драмы — это был мой родной театр. Я его очень чтил. Алексей Петров — удивительный человек, талантище! Как мы подружились? Он был большой любитель спорта: сам довольно прилично играл в футбол, искренне болел за хоккей. И однажды я его пригласил на встречу с командой, будучи уже поклонником его творчества. А потом Петров меня пригласил в Театр драмы. Там я встретил Валерку Писарева, которого знал мальчишкой, в Городке чекистов его семья жила. Потом выяснилось, что в театре многие футболом интересуются, нашлись общие темы. Ну, так все закрутилось. Я пригласил потом Алексея Петрова в Президиум областной федерации хоккея, где он возглавлял комиссию по воспитательной работе в командах мастеров. А он в свою очередь ввел меня в театральное закулисье. Петров был заядлым и темпераментным болельщиком и разбирался во многих видах спорта. 

— Когда я издал книгу про художника Сергея Мочалова, извиняюсь, конечно, может я чуть-чуть преувеличиваю, ко мне буквально толпой ринулись художники с просьбой написать о них. Но я всем объяснял, что пишу только о людях, которых лично знаю. Вот еще об одном художнике я написал — Павле Чуваргине. В 1950 году я восхищался Павлом как футболистом команды Свердловского Дома офицеров, а уже гораздо позднее познакомился с ним как с художником, и он стал моим другом. То есть я пишу о друзьях или о людях, которые оказали большое влияние на становление моей личности. Маршалу Жукову я не одну книгу посвятил.

— Я никогда не мечтал стать военным. Это не мое. Но я глубочайшим образом с детства чтил и преклонялся перед Жуковым, как перед военачальником, маршалом Победы. В конце войны вместо журнала «Красноармеец» стал выходить журнал «Советский воин»: он был складной, не очень толстый, без переплета. И в этом журнале опубликовали редкую фотографию Жукова со всеми его орденами. Я эту картинку из журнала вырезал и повесил у себя над кроватью. И вдруг однажды приходит моя мама, которая тогда уже дослужилась до офицера в КГБ, и говорит: «На всякий случай убери портрет маршала со стены, чтобы он не выгорал». Ну, я не послушать маму не мог, потому что мне тогда было 8 лет. После 1946 года началась опала Жукова, и его портреты уже не печатались.

А потом, когда он в 1948 году приехал в Свердловск (маршал Георгий Жуков был назначен на должность командующего в Уральским военным округом в феврале 1948 года и служил на Урале до 1953 года — прим. ред.), я с ним встречался и даже разговаривал. Это произошло случайно. Большую часть времени маршал проводил в штабе Уральского округа. Он выходил погулять со своим адъютантом на улицу Кузнечную, раньше она называлась улица Сони Морозовой. А мы учились в 37-й школе, это на Первомайской, и домой шли по плитам каменным, которые вдоль штаба были выложены, там не грязно было. И вот мы с ребятами шли из школы. Выходим на Кузнечную улицу, смотрим, навстречу идет Жуков с адъютантом. А я у ребят был за вожака, говорю: «Ребята, подойдем к Жукову. Укусит что ли?» Подлетаем:
— Здрасте, товарищ маршал.
 — А вы кто?
 — А мы вот здесь живем, идем из школы.
 — Как учитесь?
 — Хорошо учимся.
Ну и так далее. Такой вот разговор. И вдруг Жуков говорит своему адъютанту: «Слушай, а у тебя конфетки еще остались?» Осталось конфет три или четыре штуки. Жуков говорит: «Отдай ребятам. И давайте так, ребята, договоримся. Мы здесь с вами в следующий раз встретимся, и я вас конфетками угощу». И мы каждый день после школы сначала бежали на место нашей встречи. Прибегаем — никого. И так несколько дней. Даже нашлись смельчаки, которые говорили: «Обманщик, оказывается, маршал-то...» Прошло какое-то время, и вдруг однажды смотрим, Жуков идет и сам к нам направляется, говорит: «Ребята, извините, что я вас подвел, но дело в том, что у меня было несколько совещаний в войсках, я уезжал». И маршал подарил нам целый кулек конфет.

Еще я видел маршала на стадионе «Динамо», он прямо мимо меня прошел. Наши играли в хоккей с таллинским «Динамо» и проигрывали эстонцам 0:1. Вдруг все смотрят, Жуков вышел со своего балкончика и пошел в раздевалку спортсменов, которая была под трибуной. Все поняли, что сейчас он нашей команде там «клизму вставит». И после перерыва команда ОДО забила два гола и выиграла. 

А в третий раз, когда Жуков пришел смотреть игру в баскетбол в спортивный зал Дома офицеров. Жуков только появился, и зрители стали гудеть, приветствовать и никак не могли успокоиться. Такая была волна, игра остановилась, судья не мог досвистеться. Тогда Жуков взял микрофон и сказал: «Я же пришел посмотреть, ну что же вы». После этого только все успокоились, и игра продолжилась. Жуков большое значение спорту придавал, при нем стали организовывать спортивные соревнования в воинских частях, стали создавать военные спортивные клубы на Урале.

Я не единожды писал про Жукова. Одну книгу я написал в соавторстве с Ниной Павловной Ерофеевой к 100-летию марша. Книга называется «Щедрое сердце маршала». Вторая книга называется «Уральская ссылка опального маршала». И есть еще книга «Первая победа великого маршала», которая вышла с переводом на монгольский язык и посвящена битве на Халхин-Голе. Я даже ездил в честь этого в Монголию, меня приглашали как автора, а не как хоккейного арбитра. Очень хорошо меня там принимали.

— Люблю жизнь.